«Имя твоё — молитва. Предсмертный крик»

Их было семеро. Они были величайшими колдунами своего времени: огонь и тьма, ночь и день, луна и солнце — весь мир покорялся их силе. Их было семеро. Она была одна. Ребекка Румпумпель, женщина-лёд с волосами цвета льна — или зимней пурги? — с глазами цвета талой воды — или самого острого льда. Их было семеро. Она была одна.

Дела дней, давно погребённых под грузом забвения и толщей земли, или восхищают или пугают. Этот рассказ вызовет ужас, кем бы вы не были: набожным монахом или распутной девкой, дворянином или нищим. Потому что рассказ этот о силе, не знающей своих берегов, и об отчаянии, не знающем своего дна.

«Чей это топот? — Чей это шёпот? — Чей это светится глаз?
Кто это в круге — в бешеной вьюге — пляшет и путает нас?»
Задолго до тех времён, когда на земли лесов и болот пришли новые люди и принесли на устах имя нового бога; задолго до тех дней, когда улицы вымостили камнем и окропили святой водой; задолго до тех часов, когда сумрачными шпилями вознеслись к небесам мрачные соборы и под их сводами зазвучали молитвы — задолго до начала другой истории эта земля знала войну, ещё более страшную, чем фанатический пыл «святого» короля Танкмара или деяния Целестина, прозванного Ведьмоборцем. Война была ужасна тем, что свои шли на своих — матери и сыновья, мужчины и женщины, колдуны и колдуньи, ведающие и слышащие сражались за право на власть, на силу и слово.
Она, ледяная и прекрасная в своём белоснежном вихревом неистовстве, в колкой инеевой броне своего презрения и в одиночестве блистающих на солнце лавин, которым только предстоит сойти. Он, вобравший в себя ярость летней грозы и лесного пожара, безумие бесконечной гонки хищника за жертвой и отрешённость палящего полуденного зноя, который не ведает жалости. Она была молода, он — бесконечно стар. Она надменна, он устал так, словно на его плечи давил груз памяти всех курганов.

«Чьи это крылья — в дрожи бессилья — бьются и снова летят?
Чьи это хоры? — Чьи это взоры? — Чей это блещущий взгляд?»
Она не смогла победить его, но смогла заключить в каменную могилу. Она сковала цепями его руки, но не смогла поработить его духа — Ребекка пленила Блеза, но даже у неё не хватило сил, чтобы сломить его. В чёрных глазах колдуна, утративших человечность, она читала лишь безумие. В ярости его проклятий она видела лишь судороги загнанного зверя. В кровавой пене на его губах звенел её победный смех. Дьявольский смех, в котором не было весёлости, но была месть — месть мужчине и сопернику, месть сильнейшему, который утерял себя и не смог одолеть жаром эту холодную глыбу. Ребекка смеялась жутко, проходя мимо их бессильных тел — тех семерых, которые могли уничтожить её сестёр — или тех, кого она звала сёстрами. Эти семеро угрожали её власти. Сейчас они стояли на коленях, способные лишь смотреть на подол её платья и венец её торжества.
У них были имена — они забыли их. У них были души — они отреклись от них. У них была свобода — они прокляли её. У них была жизнь — и она погрузилась во мрак. С колен вставали не мужчины, полные силы и огня, ночных костров и августовских звёзд, вольной песни и росных рассветов. С колен вставали стражи — и в их пустых глазах тлела сила. Сила никуда не ушла, но память погасла во мраке. Они не помнили ни своих имён, ни своих братьев, ни своей жизни. Воля ледяным пульсом билась в их сердцах, что навеки стали каменными. И в их душах, что навеки обречены на пытку.

«Чьё это слово — вечно и ново — в сердце поёт как гроза?
Чьи неотступно — может, преступно — смотрят и смотрят глаза?»
И долго, невыносимо долго потянулась тонкая серая нить дней. И жутко, нечеловечески жутко было видеть мрачный эскорт за незапряжённой чёрной каретой Ребекки. Их было семеро, Семеро стражей, облачённые в чёрные плащи с глубокими капюшонами. Из глубокой тени угольями горели глаза. Их голос был голосом могилы, их дыхание — дыханием смерти, их поступь — шагами беды. Копыта их коней не касались земли, не звенела сбруя и не слышно было голосов, лишь факелы мертвенно тлели в их руках. Не мечи и даже не косы, но цепи, ледяные цепи стали их оружием. Они были преданны своей госпоже и не знали ничего, кроме рабской покорности её воле.
Но время шло. Шло время Ребекки, и по капле забирало торжество её молодости и дьявольский хохот её силы. И вот, когда пролилась кровь на поле снега, на поле, где рос раньше вереск — и Ребекка упала, упала в снег, упала в метель, и северный ветер унёс последнее её дыхание, вот тогда тлеющие уголья превратились в пламя. И стражи стали палачами.
Ковена не стало в ту же ночь. Женщины падали под ударами металлических плетей, под копытами коней и... молчанием. Они смогли запереть всадников в лесу около своего замка, но для этого потребовалось заплатить всей кровью, всей жизнью. Но все путы слабеют со временем — и эти уже не так сильны. Раз в год, в ночь смерти своей госпожи, мчится по всем дорогам дикая охота, гончие несутся во мраке, а за ними сквозь туман летят всадники, и плащи их, словно крылья сумрачных птиц вьются за спинами. Горят факелы в затянутых перчатками ладонях, мерцают звенья цепей в этом свете, а пустые глаза обводят запоздалых прохожих.

«Кто изменился — кто это свился — в полный змеиности жгут?
Чьи это кони — белые кони — в дикой погоне — бегут?»
Последнее, что видят люди, — это глаза. А в глазах — немой вопрос. Тела людей нетронуты, золото не манит стражей, они ищут — кого? Нет, не кого. Что. Они ищут предмет, они ищут ожерелье, лежавшее когда-то на шее пленившей их. Пока есть оно — есть они. Нет в них живой воли более, и личности стёрты — есть лишь желание, слепое, как первобытный мрак: найти. Только найти. Что они будут делать дальше, стражи не знают. Их гонит жажда и гонит голод, который не утолить кровью и жизнью селян и горожан, даже королевская кровь не насытит проклятых.
Позови их по именам, назови все семь — Голод, Отчаяние, Ужас, Чума, Боль, Безумие и Раздор. Акедо, Граун, Зойхё, Малёр, Толхейт, Фаме и Кюрэль. Позови, и из-под капюшонов ты увидишь маски, мертвенные маски из кости, в разрезах которых пылают глаза. А под масками — лица, в которых давно нет уже ничего живого...

Акедо | Отчаяние
 

Граун | Ужас
 

Зойхё | Чума
   

Кюрэль | Раздор
 

Малёр | Боль
 

Толхейт | Безумие
 

Фаме | Голод
 

Если найдётся кто-то, кто призовёт их и заставит служить, они вспомнят.
Они вспомнят свои имена и снова смогут мыслить и говорить.
Кто знает, вдруг за чёрной каретой снова поскачет призрачный кортеж?

Отредактировано Семеро стражей (28-04-2014 19:53)